Когда я поступил в 1965 году в БГУ им. В. И. Ленина, он был единственным в тогдашней БССР вузом с таким статусом. Лишь несколько лет спустя появился второй университет в республике — в Гомеле. А сегодня десятки университетов не только во всех областных, но и в крупнейших районных центрах «сеют разумное, доброе» и, что особенно важно, «вечное». Но и на этом фоне уже 100 лет не меркнет звезда БГУ. Свидетельство тому не только сухие и беспристрастные цифры статистики его достижений, но и горячие признания его выпускников разных поколений в любви к «альма матер», которых особенно много в эти юбилейные дни.
Горжусь тем, что принадлежу к этим сотням тысяч специалистов, подготовленных в его стенах. А также тем, что мое имя есть среди 4-х тысяч кандидатов наук, представляющих научную школу БГУ. В 1987 году уже зрелым человеком, обремененным семьей, детьми, работой, закончил заочно аспирантуру университета. А вскоре здесь же успешно защитил диссертацию на соискание степени кандидата философских наук.
Но эти строки — вовсе не рапорт об успехах. Рассматриваю их всего лишь как очередной платеж по кредиту доверия, полученному в университете более полувека назад. Сейчас, на склоне лет, вижу свою жизнь как своеобразный отчет перед «кредитодателями» – моими однокурсниками, педагогами -- за тот человеческий, моральный ресурс, который был выдан мне в ту пору.
Дело в том, что тогда, на стыке 1-го и 2-го курсов моей учебы на истфаке произошла история из тех, которые иногда случаются в вузовской среде. На одном из занятий у преподавателя, любителя идейных экскурсов, отвлеченных от сути учебного предмета, прозвучали очередные высказывания касательно его эстетических воззрений. В частности, об идеале красоты. На свою беду голова моя в то время была набита впечатлениями от недавно прочитанной книги известного писателя-фантаста и философа Ивана Ефремова «Лезвие бритвы», взгляды которого существенно расходились с услышанными от преподавателя. Об этом я и сообщил, вступив в полемику с ним на глазах всей группы. Прерваться смог, лишь уловив наступившую мертвую тишину в аудитории.
Далее события развивались по традиционному сценарию. До конца семестра меня на занятии больше не вызывали ни разу. Преподаватель демонстративно игнорировал настойчиво поднятую руку желающего ответить. Понятно, охота готовиться к занятиям постепенно иссякала. Затем, в самом конце семестра неожиданно был задан вопрос «на засыпку», который застал меня врасплох. Вполне естественно ответом на него было нечленораздельное мычание. Тут же последовало категоричное предупреждение: «Зачет вы не сдадите!»...
Зачет я все-таки сдал. Не помню уже, с какого захода. Проявив невероятные усилия и вызубрив все необходимое и более того. Но случилось это уже к концу экзаменационной сессии, к которой я из-за зачета не был допущен. К тому времени, когда допуск был, наконец, получен, мои однокурсники готовились к сдаче последнего экзамена из 3-х необходимых. Его – «Основы археологии» – я и успел сдать вместе со всеми. А два пропущенных потянулись за мной на лето в виде «хвостов» – задолженностей.
Лето пролетело быстро — месяц археологической практики, месяц каникул... И все время не расставался с учебниками по предметам — долгам.
Наступил сентябрь с его сюрпризами. За неуспеваемость меня лишили стипендии, а также места в общежитии. Затем обычная осенняя студенческая страда — месяц на «картошке». В тот год ситуация на селе была особенно сложной и «картошку» продлили еще на 2 недели. В общем, когда вернулись в университет, оказалось, что сроки ликвидации академической задолженности уже прошли...
Ради краткости я опускаю здесь множество деталей, особенно субъективных. Но о двух моментах, повлиявших на последующий ход событий, стоит упомянуть. Экзамен по истории СССР мне надлежало сдавать декану факультета — П. З. Савочкину. А по истории БССР - «широко известному в узких кругах» своим неутомимым поиском идейных врагов (будь то националисты, космополиты или еще какие-нибудь «отщепенцы») профессору Л. С. Абецедарскому. Попытки изменить роковые обстоятельства предпринимались. Но безуспешно. Однажды меня пригласили в деканат и предложили ознакомиться с приказом ректора об отчислении из университета за академическую неуспеваемость...
В полной прострации, не вполне осознавая, что произошло, брел я с этажа на этаж главного корпуса университета. Было лишь ощущение, будто оказался один в безбрежном океане. От меня стремительно удаляется, сверкая огнями иллюминаторов, высокий борт корабля. Вокруг ревут грозные валы. И некому крикнуть: «Человек за бортом!»
В этот самый момент на лестнице столкнулся с группой однокурсников — целая делегация. Были среди них комсорги, профгруппорги, старосты, другие активисты. А также срочно поднятые ими «по тревоге» две наши «мамочки» - куратор группы Ядвига Павловна Науменко (кстати, жена писателя Ивана Науменко) и куратор курса Мария Порфирьевна Баранова (мама нашей однокурсницы Лены Барановой).
– Ты где ходишь, не можем тебя найти?
– Да вот, обходной оформляю...
– Иди к деканату и жди нас там. Мы идем к ректору!
Как оказалось, озабоченный подготовкой к «обрезанию хвостов», к тому же оторванный от повседневной суеты общежития я не очень представлял, что происходит в среде однокурсников. Между тем эта микродрама происходила на глазах у всех и мало кого оставила равнодушным. А надо сказать, что среди 75 студентов курса помимо недавних школьников было и немало отслуживших 3-4 года «срочной» в армии и на флоте, были люди с производственным стажем, некоторые состояли членами и кандидатами в члены КПСС, были избраны в партбюро факультета. Словом, люди состоявшиеся, разбиравшиеся в жизни, понятие справедливости для них не было пустым звуком. Ситуация, когда человек фактически был лишен единственного шанса сдать экзамены, даже попытки продемонстрировать свои знания, возмутила всех.
О чем шел разговор у ректора А. Н. Севченко, точно не скажу. Но вернулись делегаты не скоро. Как известно (по крайней мере, мне, на 8-м десятке лет), бюрократия никогда не признает своих ошибок. Она лишь «совершенствует», «оптимизирует», «осуществляет маневр» и т. п. Короче, приказ ректора был изменен. Было там упомянуто «в порядке исключения...», «учитывая обстоятельства...», еще что-то. Самое главное — позиция коллектива — указано не было. Но все понимали: это победа коллектива над чиновничьей рутиной.
Новый приказ давал шанс – устанавливал персонально для меня дополнительные сроки сдачи экзаменов. При условии успешной ликвидации задолженностей он предусматривал возможность восстановления в рядах студентов.
Предоставленный шанс был использован. Рефлексировать по этому поводу было некогда — на носу была уже очередная экзаменационная сессия, которую я сдал успешно. Вскоре получил место в общежитии. Больше своих товарищей не подводил. В 1970 году закончил университет, получил диплом.
По разному складывалась жизнь в следующие полвека. Порой весьма драматично. Впрочем, как и всей нашей большой страны. Но уроки, полученные в стенах университета, не прошли бесследно. И, думаю, не только для меня. Уверен, все участники и свидетели упомянутых здесь событий извлекли для себя важный опыт, опорные ориентиры для оценки происходящего.
Не хочется морализировать в эти юбилейные дни. Хочу лишь пожелать моему университету и во 2-м столетии успехов в продолжении его благородной миссии. В том числе развивать способность формировать и беречь человеческое достоинство, а также готовность к самосовершенствованию.
Владимир Якубовский, выпускник истфака БГУ им. В.И.Ленина 1970 года.
Комментарии
Отправить комментарий